Вы здесь

Предисловие

1939 год. От «умиротворения» к войне

Мюнхенское соглашение поощрило нацистов[1]. Публичные обещания мира, англо-германская (30 сентября 1938 г.) и франко-германская (6 декабря 1938 г.) декларации о ненападении камуфлировали истинные намерения Гитлера. Уже через три недели после Мюнхена, 21 октября 1938 г. он подписал директиву военному командованию о подготовке к ликвидации чехословацкого государства и оккупации находившегося под управлением Литвы района Мемеля, отторгнутого от Германии по Версальскому мирному договору[2].

Советский Союз воспринял договоренности в Мюнхене как сговор и наглядный пример его изоляции. Политике «коллективной безопасности» был нанесен сокрушительный удар. Как и в случае с мятежом генерала Франко в Испании, западные деятели считали достижение компромисса с Гитлером более перспективным подходом, чем соглашение с Москвой.

Ученые до сих пор спорят о том, кто стал инициатором улучшения отношений между фашистской Германией и Советским Союзом – ярыми идеологическими и политическими противниками. При этом часто ссылаются на выступление Сталина с отчетным докладом на XVIII съезде ВКП (б) 10 марта 1939 г. Однако генсек лишь дал оценку политике невмешательства: «Или, например, взять Германию. Уступили ей Австрию, несмотря на наличие обязательства защищать ее самостоятельность, уступили Судетскую область, бросили на произвол судьбы Чехословакию, нарушив все и всякие обязательства, а потом стали крикливо лгать в печати о "слабости русской армии", о "разложении русской авиации", о "беспорядках" в Советском Союзе, толкая немцев дальше на восток, обещая им легкую добычу и приговаривая: вы только начните войну с большевиками, а дальше все пойдет хорошо. Нужно признать, что это тоже очень похоже на подталкивание, на поощрение агрессора». И сделал вывод: «Большая и опасная политическая игра, начатая сторонниками политики невмешательства, может окончиться для них серьезным провалом».

15 марта 1939 г. войска вермахта вошли в Чехию, на территории которой был создан протекторат Богемии и Моравии. Днем ранее, под сильнейшим нажимом Берлина, лидеры Словакии провозгласили «независимость» и попросили «протекцию» Германии. Тогда же Венгрия с одобрения Германии после непродолжительных боевых действий против словаков, претендовавших на ту же территорию, захватила Подкарпатскую Русь (Закарпатскую Украину).

Новые захваты немецкий посол в Москве Шуленбург объяснил в своей ноте 16 марта следующим образом. Фюрер, «озабоченный» ситуацией в Чехословакии, согласился на визит чехословацкого президента Гахи. Поговорив с Гитлером, тот «с полным доверием передал судьбы чешского народа и страны в руки фюрера германского государства. Фюрер принял это заявление и высказал свое решение взять чешский народ под защиту германского государства»[3]. В ответ на эти разъяснения 18 марта нарком иностранных дел СССР Литвинов направил ноту о невозможности признания советским правительством включения Чехии в состав Третьего рейха «правомерным и соответствующим нормам международного права»[4].

После окончания Второй мировой войны выяснилось, какому сильнейшему нажиму подверглись чешские руководители в ночь с 14 на 15 марта. Не выдержав, Гаха даже потерял сознание, и личный врач Гитлера приводил его в чувство специальными уколами.

Через пять дней ситуация повторилась с министром иностранных дел Литвы Урбшисом. Его «убедили» прислать в Берлин 22 марта специальных уполномоченных для оформления передачи Мемеля (Клайпеды) и окрестностей. Литовцы это незамедлительно выполнили[5]. Уже 23 марта в сопровождении германской эскадры на крейсере «Дойчланд» Гитлер прибыл в Мемель. В тот же день он выступил перед местной немецкой общиной.

23 марта были подписаны германо-словацкий договор о гарантии и охране и германо-румынское экономическое соглашение, предусматривавшее поставки из Румынии стратегически важного нефтяного топлива и другого сырья в Германию.

Ликвидация чехословацкого государства, рост германского могущества обеспокоили власти и общественное мнение Великобритании и Франции. Даже поклонники Чемберлена и Даладье начали требовать жестких мер против Берлина. Всю последнюю декаду марта в английском правительстве шла дискуссия о том, что дальше делать. Москва предложила созвать для обсуждения ситуации конференцию с участием СССР, Великобритании, Франции, Польши, Румынии и Турции. Как на это реагировать? На каких условиях и с кем строить союз? Ответное британское предложение подписать англо-франко-советско-польскую декларацию о консультациях в случае агрессии не решало проблемы. К тому же Варшава не желала сотрудничать с Москвой, что демонстрировали советско-польские контакты.

Сегодня не прекращаются попытки доказать, что западные союзники накануне Второй мировой войны действовали из гуманных побуждений и вовсе не собирались направлять германскую агрессию на Восток, а их антикоммунизм основывался на высоких моральных и религиозных чувствах.

Почти сразу после окончательного уничтожения Чехословакии 26 марта 1939 г. Чемберлен писал своей сестре: «Должен признаться, что я питаю глубокое недоверие к русским. И никоим образом не верю в их способность вести эффективные наступательные действия, даже если они захотят этого. Не доверяю я и побуждениям русских, которые, на мой взгляд, имеют мало общего с идеями свободы и направлены только на то, чтобы перессорить всех остальных друг с другом. Более того, к России относятся с неприязнью и подозрительностью большинство малых государств, в особенности, Польша, Румыния и Финляндия. Поэтому наше тесное сотрудничество с ней может стоить нам симпатии тех, кто способен оказать нам действительную помощь, если мы сумеем удержать их на своей стороне»[6].

Такую позицию разделяли многие в британском истеблишменте. Она опиралась на глубокое убеждение, что привлечение СССР к европейским делам проложит дорогу коммунизму в Европу. Часть консерваторов видели в нацистах борцов против большевизма и не воспринимали фашизм как абсолютное зло. Подобные взгляды не скрывались и были хорошо известны в Кремле. Неудивительно, что любая информация, даже непроверенная, о каких-либо контактах демократий с фашистами воспринималась в Москве крайне болезненно.

В дискуссии верх взяла позиция Чемберлена. К 27 марта британский кабинет определился – коалиция будет строиться вокруг Польши. Советский Союз для этой роли не годится. Вместе с тем, на заседании комитета по внешней политике сделали важную оговорку: «Россию надо удерживать в нашем кругу»[7]. Подобная тактика имела существенный изъян – в Кремле сидели не наивные простаки.

Поскольку британское руководство поставило на Польшу, нужно было продемонстрировать конкретные шаги. Возможность представилась сразу. Еще в октябре 1938 г. глава германского МИДа Риббентроп предложил Польше согласиться на включение Данцига (Гданьска) в состав Третьего рейха, разрешить постройку через «польский коридор» экстерриториальных шоссейной и железной дорог, а также вступить в Антикоминтерновский пакт. В случае согласия Берлин гарантировал новые германо-польские границы и готов был продлить на 25 лет германо-польский договор о ненападении 1934 г. Поляки, однако, нажиму не поддались. Варшава 23 марта 1939 г. провела частичную мобилизацию и 28 марта заявила, что изменение статус-кво в Данциге будет рассматриваться как нападение на Польшу.

В этих условиях 31 марта Чемберлен выступил в парламенте, а потом по радио, где объявил о британских гарантиях независимости Польши, с оговоркой, что британцы готовы содействовать германо-польскому урегулированию.

Известие о гарантиях Варшаве привело фюрера в бешенство. Его расчеты на «урегулирование Данцигского вопроса», надежда на то, что Польша, которой нацисты осенью 1938 г. позволили захватить Тешинскую область Чехословакии, окажется под влиянием Германии и будет союзницей в возможной войне с большевизмом, оказались несбыточными. 1 апреля Берлин пригрозил расторгнуть англо-германское военно-морское соглашение 1935 г., если Лондон не прекратит политику «окружения Германии». 3 апреля Гитлер дал указание подготовить план нападения на Польшу, который был утвержден спустя семь дней. Поменялась и дипломатическая стратегия немцев. Была поставлена задача максимальной изоляции Польши с одновременным давлением на англичан и французов, чтобы те не смогли выполнить заявленные гарантии. Имелась также в виду нейтрализация потенциального участия СССР в войне на стороне западных союзников и поляков.

Англичане усиленно приободряли Варшаву. С 4 по 6 апреля состоялся визит министра иностранных дел Польши Бека в Лондон, во время которого было сделано много громких заявлений, в том числе о подготовке соглашения о взаимопомощи. Чувство эйфории охватило польских лидеров. Им казалось, что создается мощный барьер против посягательств на территориальную целостность и независимость Польши. При этом мало кто задавался резонным вопросом – а как Великобритания собирается выполнять свои обязательства? Уже тогда раздавались трезвые голоса, что без привлечения Красной армии подобного рода гарантии лишены смысла. Такого мнения придерживался, в частности, видный британский военный эксперт Лиддел Гарт. Доступные ныне архивы свидетельствуют, что англичане и не собирались защищать Польшу. Меры вооруженной помощи полякам не предполагались. Выступая в парламенте или на заседании кабинета в апреле 1939 г., Чемберлен не раз разъяснял, что смысл гарантий – это не защита отдельных стран от Германии, а стремление предотвратить установление над континентом немецкого господства, в результате чего усилилась бы мощь Германии и ее угроза безопасности Британии[8]. При этом британский премьер поддержал Бека в его политике против СССР: «Я во многом согласен с ним, ибо рассматриваю Россию как весьма ненадежного друга, обладающего очень скромными возможностями для активной помощи, но огромной способностью раздражать других»[9]. Форин офис счел необходимым 13 апреля 1939 г. телеграфировать своим послам, что у правительства Его Величества «нет намерения заключать двустороннее соглашение о взаимной помощи с советским правительством»[10].

Без союза, без соглашения, без обязательств. Как же западные союзники собирались удерживать Советский Союз в своей орбите? В какой-то степени это до сих пор загадка, поскольку предпринятые ими шаги скорее отторгали, чем привлекали Кремль. Британский министр иностранных дел лорд Галифакс, а вслед за ним его французский коллега Бонне пытались убедить Москву взять на себя односторонние гарантии, т.е. СССР, по примеру англичан с французами, должен был заявить, что в случае войны поддержит Польшу, Румынию или прибалтийские страны. Другим приемлемым вариантом англичане считали «благожелательный советский нейтралитет», когда СССР не ведет боевых действий на чужих территориях, а снабжает подвергшихся германской агрессии оружием и сырьем. Опыт гражданской войны в Испании и судьба Чехословакии заставляли Кремль воспринимать подобные предложения без воодушевления. При чтении шифртелеграмм, отчетов послов и различных записок Сталин часто добавлял одно слово: «болтовня». Литвинов чуть более дипломатично заявил французскому и британскому послам в Москве, что советских руководителей уже достаточно накормили обещаниями и поводили за нос. Полпред в Великобритании Майский довел эту мысль до Галифакса еще проще: «Советское правительство верит делам, а не словам».

Отказавшись от идеи односторонних гарантий, Литвинов свел воедино все предложения и 15 апреля направил Сталину записку, в которой обосновал возможность трехстороннего альянса Франции, Британии и СССР[11]. Суть его предложений – взаимная помощь в случае агрессии; поддержка государств, имеющих общие границы с СССР; срочное заключение соглашения о конкретных формах взаимопомощи и обязательства всех сторон не заключать сепаратный мир. Получив согласие «инстанции», Литвинов 17 апреля вручил британскому послу советские предложения из восьми пунктов[12], вокруг которых и развернулась дипломатическая борьба.

Для обсуждения вопросов внешней политики в Москве 21 апреля созвали специальное совещание. Оно состоялось в кабинете Сталина в Кремле и велось без протокола. Его участники – члены Политбюро Ворошилов, Молотов, Микоян и Каганович, нарком иностранных дел Литвинов, его заместитель Потемкин, вызванные из Лондона и Берлина полпреды Майский и Мерекалов, а также советник полпредства в Париже Крапивенцев. Некоторые ученые, ссылаясь на неопубликованные тетради Мерекалова, придают этому совещанию принципиальное значение, полагая, что именно тогда было принято решение о переориентации внешнеполитического курса на Германию и снятии Литвинова с поста наркома. Однако эта версия вызывает сомнения. Судя по тетрадям, Мерекалов будто бы прозорливо ответил на вопрос Сталина о будущей политике Гитлера, заявив, что тот сначала оккупирует Польшу, потом разобьет Францию, а затем нападет на СССР. Скорее всего, такие «предсказания» посол записал уже после того, как эти события состоялись. Мерекалов, к примеру, не помнил, что в совещании участвовал Литвинов («его не приглашали»), хотя вышел из кабинета Сталина вместе с наркомом[13]. Примечательно, что после 21 апреля Мерекалов к переговорам с высшими немецкими чиновниками почти не привлекался. Их чаще вел временный поверенный в делах Астахов. В дневниках Майского сохранилась короткая запись обсуждения внешнеполитических вопросов, по всей видимости, именно 21 апреля. Там речь идет исключительно о переговорах с западными союзниками, Германия даже не упоминается[14]. Невозможно также представить, чтобы Сталин обсуждал отставку Литвинова в присутствии его подчиненных.

Литвинова сняли 3 мая 1939 г. Генсек принял его в своем кремлевском кабинете на 35 минут. Телеграмму советским полпредам за границей, в которой объяснялась причина отставки, Сталин продиктовал лично: «Ввиду серьезного конфликта между председателем СНК т. Молотовым и наркоминделом т. Литвиновым, возникшего на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому Союза ССР, т. Литвинов обратился в ЦК с просьбой освободить его от обязанностей наркоминдела. ЦК ВКП (б) удовлетворил просьбу т. Литвинова и освободил его от обязанностей наркома. Наркоминделом назначен по совместительству председатель СНК Союза ССР т. Молотов»[15]. Сторонние наблюдатели связывали смещение Литвинова с отходом советского руководства от политики коллективной безопасности. Большинство германских газет расценило отставку «как конец политики союзов с западными капиталистическими державами». Однако отсутствуют документальные свидетельства, подтверждающие, что у Кремля в то время имелся конкретный план действий и там точно знали с кем и какие союзы заключать.

В апреле 1939 г. свой вклад в европейскую безопасность решил внести президент США Рузвельт. Как известно, в сентябре 1938 г. в своей переписке с Гитлером он в целом поддержал Мюнхенское соглашение. В телеграмме от 15 апреля на имя Гитлера и Муссолини Рузвельт предложил им взять на себя обязательства не нападать на 31 европейское и азиатское государство (они перечислялись). Прочитав текст, Муссолини, по собственным словам, подумал, что у президента США «плохо с головой». Нацисты поступили тоньше. В считанные дни немецкие дипломаты связались с большинством стран из «списка» (как правило, соседями) и потребовали ответа на два вопроса: действительно ли государства чувствуют, что Германия им угрожает, и уполномочивали ли они Рузвельта делать такого рода заявления от их лица? Несложно предположить, как ответили немцам. 28 апреля Гитлер выступил в рейхстаге с большой речью, в которой иронизировал над предложениями американца. Пользуясь моментом, фюрер обрушился с критикой на поляков и британцев и заявил, что денонсировал польско-германский пакт о ненападении и англо-германское соглашение об ограничении военно-морских сил.

В отличие от предшествующих выступлений, Гитлер почти ничего не сказал о Советском Союзе. Это было не случайно. К сожалению, часть документов высших органов власти Третьего рейха погибла в годы войны. Историкам буквально по крупицам приходится реконструировать события. Вполне возможно, что письменных свидетельств вообще не существовало, поскольку важные решения зачастую принимались устно. Есть основания утверждать, что с конца апреля – начала мая 1939 г. высшее германское руководство начало предпринимать скоординированные действия по улучшению германо-советских отношений. Это были не робкие сигналы, а целые каналы информации (от разведки и дипломатии до бизнеса и прессы).

Многие ученые называют отправной точкой встречу между полпредом Мерекаловым и статс-секретарем германского министерства иностранных дел Вайцзеккером, которая состоялась 17 апреля в Берлине. Согласно немецкой записи, советский посол недвусмысленно заявил о желании улучшить политические отношения между странами. Однако текст советской записи не содержит таких фраз[16]. Каких-либо инструкций обсуждать политические вопросы Мерекалов не получал.

Куда важнее последующие события. Так, сразу после речи фюрера в рейхстаге была свернута антисоветская пропаганда в Германии. Затем, как это часто бывало у фюрера, на бывшего вице-канцлера, посла Германии в Турции фон Папена было возложено деликатное поручение. 5 мая под благовидным предлогом (протокольный визит в связи с назначением и прибытием в Анкару) он встретился с советским посланником Терентьевым и, отбросив дипломатические формальности, заявил ему, что «не видит никаких вопросов, которые могли бы затруднить сближение между СССР и Германией и создавали бы неразрешимые противоречия между обоими государствами», что «идеологию надо оставить в стороне и вернуться к былым бисмарковским временам дружбы»[17]. Показательно, что Терентьев в своем первом отчете в Москву не придал этому значения, за что получил выговор от нового наркома Молотова: «…Вы взяли неправильный тон. Вам надо быть с ним таким же вежливым, как с французом или другим послом, не отворачиваться от него, выслушивать его заявления, если он их захочет сделать. Тогда Вы правильно выполните обязанности советского полпреда»[18]. Через три дня (9 мая) Терентьев отправился к Папену с ответным визитом. В подробной телеграмме в Москву он представил поведение германского посла уже в положительных тонах[19]. Принципиально важно, что на протяжении последующих месяцев все высшие немецкие чиновники почти дословно повторяли высказывания Папена.

10 мая в своей баварской резиденции Бергхоф (Оберзальцберг) Гитлер принял вызванного из Москвы советника германского посольства Хильгера. Последний в присутствии генерал-полковника Кейтеля, Риббентропа и заведующего восточно-европейской референтурой Отдела экономической политики МИД Германии Шнурре осветил положение в Москве и обосновал необходимость сотрудничества с СССР. На следующий день в Берлин прилетел посол Шуленбург. В течение недели, пока посол находился в столице, Риббентроп вместе со своими сотрудниками составил основные тезисы, с помощью которых впоследствии нацистская пропаганда оправдывала сближение с заклятым политическим врагом. Их суть сводилась к тому, что Советский Союз – это уже другая страна. Сталин «строит национальное государство», где коммунизм не играет существенной роли. Новый советский патриотизм опирается на традиционные ценности с многочисленными заимствованиями из царского прошлого. Коммунистический интернационал «больше не является важным фактором». Соответственно, идеологические препятствия уже не мешают добрососедским отношениям. Шуленбург получил инструкции «очень-очень осторожно» сообщить Молотову о возобновлении торговых переговоров и посмотреть на реакцию советского наркома.

Апрельско-майские сигналы из Германии заинтересовали Кремль, но не привели к существенным изменениям. В ходе встречи Молотова с Шуленбургом 20 мая нарком был не очень дружелюбен и заявил, что у него складывается впечатление, будто Германия, вместо ведения серьезных экономических переговоров, предпочитает «играть» в какие-то игры. В таких играх Советский Союз не заинтересован. Если же Германия хочет успеха в экономических переговорах, то для этого должны быть «соответствующие политические основания»[20]. В этом высказывании Молотова отдельные ученые видят намек на идеологические сдвиги или даже будущий пакт. В действительности, это была старая идея. Дело в том, что многие инициативы по торговым, экономическим и финансовым договорам капиталистических стран с СССР ранее заканчивались ничем. С учетом предшествующего негативного опыта, советские дипломаты пришли к выводу, что для успеха экономических сделок желательно иметь какое-то базовое политическое соглашение.

Для германской стороны такой поворот в рамках переговоров о торговле и кредитах стал неожиданностью. Несколько дней немцы находились в замешательстве. Риббентропу казалось, что Советский Союз может вообще отказаться от каких-либо переговоров. Он попросил итальянцев «надавить» на японцев, чтобы те гарантировали безопасность советских интересов на Дальнем Востоке. Однако из Токио пришел быстрый отказ. Два дня высшие германские чиновники гадали – Молотов «душит» контакты или он «за»? Решили действовать через Вайцзеккера. Фюрер одобрил, и 30 мая, в хорошо спланированной встрече с советским поверенным в делах Астаховым, статс-секретарь театрально отложил в сторону карандаш и блокнот и предложил поговорить «неофициально». Далее последовали «сугубо личные» сентенции о нормализации отношений, уже доведенные до Москвы по другим каналам. С одним исключением – Вайцзеккер использовал любимое изречение Гитлера: «В нашей лавке много товаров. Берите то, что хотите». 10 июня подробный отчет Астахова лежал на столе у Сталина[21]. Но быстрой реакции из Москвы опять не последовало. За своеобразный ответ немцы восприняли речь Молотова от 31 мая на сессии Верховного Совета СССР, не содержавшую резкой критики Германии. Но этого было явно недостаточно. 17 июня, находясь в командировке в Берлине, Шуленбург настоял на встрече с Астаховым. Сначала он высказал пожелание о большей уступчивости с советской стороны по поводу поставок сырья. Затем просил разъяснения о «политической базе», а потом прямо заявил, что пришло время для кардинального улучшения отношений, повторив фразу о «лавке, в которой много товаров». Шуленбург сделал важное уточнение – «под товарами подразумевались и политические выгоды»[22]. Тем не менее, советское руководство по-прежнему проявляло сдержанность.

Такая медлительность и настороженность Москвы раздражали Гитлера, и 29 июня он решился на временное приостановление переговоров. В литературе этот демарш часто преподносится как дипломатическая победа фюрера. Испугавшись разрыва, русские будто бы стали сговорчивее. На самом деле, как показывают документы Политбюро, именно немцы пошли на компромисс. Советская сторона настаивала на увеличении срока кредита (до 7 лет), уменьшении его процента (до 4,5%) и полном одобрении списков заказываемых оборонных товаров. Поскольку Сталин согласился увеличить объемы советских поставок, Гитлер пошел навстречу почти по всем пунктам. 14 июля эта торговая сделка была одобрена решением Политбюро, которое вождь лично отредактировал[23]. 22 июля ТАСС сообщил о возобновлении переговоров. В тот же день Вайцзеккер официально уполномочил Шуленбурга возобновить прерванные переговоры. Таким образом, до конца июля Берлин и Москва еще ни о чем конкретном не договорились.

Большую часть времени у советского руководства в мае – июле занимали переговоры вокруг заключения союза с Великобританией и Францией. Возглавив Наркомат иностранных дел, Молотов сразу заверил британского и французского послов, что советская внешняя политика останется неизменной. Правда, он сделал оговорку: «если не произойдет каких-либо изменений в международной обстановке и в позиции других держав»[24]. Как и Литвинов, Молотов был против односторонних гарантий. В этом вопросе среди советских дипломатов имелись расхождения. Полпред во Франции Суриц и первый заместитель наркома иностранных дел Потемкин полагали возможным принять предложение Парижа и Лондона за основу. Майский отвергал его, т.к. оно не предполагало взаимных гарантий. После некоторых раздумий Сталин и Молотов 14 мая одобрили памятную записку, которая стала официальной позицией советских переговорщиков[25]. Во главу угла ставился принцип равноправия и взаимной помощи без односторонних гарантий и необходимость заключения военного соглашения между союзниками.

Но это не устраивало Чемберлена, который по-прежнему не верил русским и не хотел обязывающего договора с «Советами». Он выдвинул новое предложение ограничиться всего лишь декларацией о намерениях без обязательств со стороны Великобритании с одновременной передачей рассмотрения конкретных вопросов европейской безопасности в Лигу наций.

В Москве идею Чемберлена не оценили. 27 мая Молотов устроил «холодный душ» британскому и французскому послам[26]. Он обвинил их в отсутствии интереса к созданию эффективного альянса против агрессоров и желании заниматься бесплодными разговорами, а не делом. Глава советского правительства раскритиковал механизм взаимопомощи через Лигу наций: допустим, на Советский Союз совершено нападение, а «представитель какой-нибудь Боливии будет рассуждать в Совете (Лиги наций), имеется ли наличие акта агрессии против СССР, нужно ли оказывать СССР помощь, а в это время агрессор будет поливать советскую территорию артиллеристским огнем. Советское правительство не может признать приемлемой подмену эффективной помощи жертве одними разговорами по данному вопросу»[27]. Галифаксу пришлось фактически дезавуировать «блестящую идею» Чемберлена словами, что ссылки на Лигу наций имели целью успокоить британское общественное мнение.

Вопрос о союзе упирался также в предоставление гарантий прибалтийским государствам в случае германского нападения, на чем настаивал СССР. Англичане не хотели таких гарантий. Чтобы как-то сдвинуть переговоры с мертвой точки, Иден, бывший ранее министром иностранных дел, предложил свою кандидатуру для поездки в Москву, а бывший премьер-министр Ллойд Джордж, к ужасу Чемберлена, порекомендовал послать в качестве главы делегации его оппонента Черчилля. Со своей стороны Молотов попросил Майского намекнуть Галифаксу, что в СССР «приветствовали бы его приезд»[28]. Но направление на переговоры людей, способных договариваться, не входило в планы британского кабинета и лично Чемберлена. В Москву 14 июня прибыл заведующий центрально-европейским департаментом МИД Великобритании Стрэнг, который получил инструкции твердо отстаивать британскую позицию.

29 июня с одобрения Сталина в газете «Правда» вышла статья члена Политбюро Жданова «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР» с критикой западных переговорщиков. В статье задавался ряд вопросов: почему западные союзники, когда хотели заключить пакт или предоставить кому-либо гарантии, находили способы действовать быстро, и из-за чего столько проволочек с переговорами в Москве? И давался ответ: британское и французское правительства не хотят заключать договор, основанный на взаимной ответственности и равных обязательствах. Они желают обвинить Советский Союз в срыве переговоров и оправдать новую сделку с агрессорами.

Статья возымела свое действие, и 1 июля западные правительства согласились дать гарантии странам Прибалтики, предложив перенести список гарантируемых стран в секретный протокол[29]. Но оставались нерешенными проблема толкования понятия «косвенная агрессия» и вопрос о заключении военного соглашения. Существует версия, что тезис о «косвенной агрессии» специально изобрела советская сторона для затягивания переговоров. Однако этот термин первыми использовали англичане еще в апреле 1939 г.[30]

В июле переговоры опять застопорились. Всем было ясно, что необходимо что-то делать. Французский посол в Москве Наджиар рекомендовал заключить договор с СССР, оставив в стороне англо-французские оговорки. Однако британцы не собирались уступать. Галифакс говорил на заседании комитета по внешней политике, «что не стоит забывать о том, какой эффект может оказать на образ мыслей господина Гитлера наше согласие встать на колени перед русскими в поисках их поддержки. У Гитлера и так очень невысокое мнение о России, и наши действия могут только утвердить его во мнении, что мы – слабый и мягкотелый народ». Чемберлен в это же время писал сестре: «если мы все-таки подпишем это соглашение, то, полагаю, многие, и я в первую очередь, согласятся с тем, что это нельзя будет рассматривать как большую победу. Я ставлю военные возможности русских столь же низко, сколь высоко оцениваю германские. Я считаю, что они могут подвести нас в самую трудную минуту, даже сами переговоры с ними уже вызвали непонимание некоторых наших друзей. Я сторонник проведения гораздо более жесткой линии с ними во всем, но мои коллеги зачастую не разделяют этого взгляда»[31].

Недоверие было взаимным. 17 июля Молотов сообщал советским полпредам в Лондоне и Париже: «Только жулики и мошенники, какими проявляют себя все это время господа переговорщики с англо-французской стороны, могут, прикидываясь, делать вид, что будто бы наше требование одновременности заключения политического и военного соглашения является чем-то новым в переговорах, а в прессе пустили даже утку, что мы требуем будто бы военного соглашения предварительно, то есть до заключения политического соглашения. Непонятно только, на что эти мелкотравчатые купчишки рассчитывают, когда пускаются в переговорах на такие неумные проделки. Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет, и придется их послать к черту. Тогда пусть пеняют на себя»[32].

Не добившись компромисса по политическому соглашению, британцы и французы договорились о направлении в Москву военных делегаций, которые прибыли в советскую столицу 11 августа. Руководство СССР отнеслось к этим переговорам со всей серьезностью. В отличие от западных союзников (их миссии возглавили главный морской флигель-адъютант короля Дракс и член Верховного военного совета Франции Думенк) в состав советской делегации вошли высшие военачальники – нарком обороны Ворошилов, начальник Генерального штаба, его заместитель и командующие флотом и авиацией. Все заседания миссий записывались, экземпляры записей в тот же день отправлялись Сталину и Молотову.

В литературе часто встречается утверждение о гибкости и уступчивости французского правительства. Фраза министра иностранных дел Бонне – «лучшая политика в отношении Советов – не создавать впечатление, что они нам так уж сильно нужны» – заставляет, по крайней мере, в этом сомневаться. Французский генштаб до весны 1939 г. неоднократно выступал против каких-либо военных переговоров с Советским Союзом.

Высшее политическое и военное руководство Франции еще с домюнхенской эпохи следовало в фарватере британской политики. Внешне создавалось впечатление, что французы активны и им действительно нужен союз с Советской Россией. Военный атташе в Москве генерал Палас 13 июля в секретной записке докладывал Даладье, совмещавшему посты главы правительства и военного министра: «настороженность и недоверие, возникшие в ходе переговоров, исчезнут только в случае выработки четких договоренностей», русские готовы выставить до 100 дивизий против немцев и просят польский коридор для их прохода, «следует немедленно установить контакт с советским Генштабом, подготовить умонастроение поляков … к принятию наших предложений». И предупреждал: «…если нам не удастся быстро договориться, то мы увидим, что СССР сначала самоизолируется, заняв нейтральную выжидательную позицию, а затем добьется соглашения с Германией на основе раздела Польши и прибалтийских стран»[33]. Во Франции было немало прозорливых людей, которые, подобно Паласу, требовали наладить конструктивные отношения с СССР. Но не они определяли государственную политику. В Москве неоднократно возмущались лицемерием и лживостью Бонне, и не без оснований не доверяли Даладье. К сожалению, именно эти политики оказались в руководстве страны, и значительная часть французского общества поддерживала их курс.

Собственную позицию имели польские вожди. Она основывалась на принципе «равноудаленности», т.е. недопущения союза ни с Германией, ни с Россией. Таким способом предполагалось «держать на дистанции» потенциальных противников и «не дать повода» для взаимного недовольства и агрессии. Альянс с Великобританией и Францией Варшава считала главной гарантией независимости страны.

Важным элементом польской стратегии были антисоветизм и русофобия. Многие высказывания польских лидеров стали известны только после Второй мировой войны и открытия западных архивов. Преемник Пилсудского маршал Рыдз-Смиглы объяснял французскому послу в Варшаве в мае 1938 г.: «Если немец остается нашим противником, он все же вместе с тем европеец и человек порядка, в то время как русские для поляков – сила варварская, азиатская, разрушительная и разлагающая стихия, любой контакт с которой обернется злом, а любой компромисс является самоубийством»[34]. Через год (в мае 1939 г.), принимая у себя папского нунция, министр иностранных дел Бек объяснил, что отношение к восточному соседу не поменялось: «Если британская гарантия Польше – это средство против войны, то союз с Россией – это способ начать войну»[35].

Правители Польши категорически не желали пускать Красную армию на свою территорию, поскольку боялись социального и национального взрыва в восточных кресах, где основную часть населения составляли белорусы и украинцы. При этом Варшава почему-то надеялась, что «Советам все равно некуда деваться», что уничтожение Польши не в интересах СССР.

Логика польских вождей имела резон. Совокупная военная мощь Великобритании, Франции и Польши не уступала германской. Но союзники Варшавы не собирались оказывать действенную военную помощь Польше, а поляки такую альтернативу даже не рассматривали.

Британские и французские военные не питали особых иллюзий по поводу боеспособности своего основного союзника на Востоке – польской армии. В конце апреля – начале мая в Лондоне представители штабов западных армий подробно проанализировали шансы Польши и пришли к неутешительному выводу, что «коллапс наступит на самой ранней стадии войны». Тем более удивительно, что 17 мая после переговоров в Париже с министром военных дел Польши Каспжицким начальник французского Генерального штаба Гамелен и главнокомандующий французскими вооруженными силами Жорж заверили партнера, что в случае нападения Германии на Польшу «французская армия перейдет границу и двинется против немцев». При этом не преминули напомнить полякам, что «в сентябре 1938 г. общая обстановка и мероприятия, проведенные Францией, предоставляли гораздо больше возможностей, чем теперь, для вмешательства против Германии»[36]. Позднее выяснилось, никакие наступательные мероприятия не планировались. Французы собирались придерживаться оборонительной войны, «ожидая» подходящего момента. Однако польские военные вернулись в Варшаву, воодушевленные будущей «помощью» союзника.

Летом 1939 г. поляки попросили у англичан заем на 40 лет в размере от 60 до 65 млн фунтов стерлингов (в современных ценах это чуть менее 4 миллиардов фунтов). Причем, треть этого кредита они были готовы «взять золотом». В Лондоне отнеслись к такой идее резко отрицательно. Министерство финансов просило Кабинет министров довести до сведения Варшавы, что «денег для поляков нет». Британские эксперты скрупулезно подсчитали с учетом валового продукта и долгов Польши, что максимальная сумма, на которую они реально могут рассчитывать без угрозы дефолта, не должна превышать 22 млн фунтов. Но и ее отказывались дать. После продолжительных дебатов предложение Лондона свелось к максимальной сумме в 10 млн кредита на покупку британских военных товаров. Для получения части кредита наличными от поляков потребовали понизить курс злотого. Прижимистость англичан разочаровала польских руководителей. Им сильно не понравилось требование Лондона контролировать расходование средств, и уязвленные просители прервали переговоры, отказавшись от финансовой помощи англичан.

Несмотря на гарантии западных союзников, официального соглашения об альянсе у Польши с Великобританией длительное время не было. Стороны обменивались меморандумами, но Бек не торопился, полагая, что подобное соглашение не стоит связывать с англо-франко-советскими переговорами. Лишь 2 августа, в связи с нарастанием кризиса в отношениях с Германией, Бек попросил возобновить переговоры о союзе, который был оформлен 25 августа в Лондоне в виде соглашения о взаимопомощи и секретного договора.

До конца июля центром большинства дискуссий между германскими и советскими представителями было в основном торгово-кредитное соглашение. Другие вопросы затрагивались в самой общей форме. Но немцы настойчиво предлагали обсуждение политических проблем, причем столь откровенно, что временный поверенный в делах СССР в Берлине Астахов попросил Москву сообщить, «как в таких случаях держаться»[37]. Шнурре, Хильгер, Шуленбург, Вайцзеккер и другие повторяли одни и те же мысли. Приходили с записями предшествующих бесед, показывали эти записи и снова повторяли: «Мы готовы договариваться. Нам надо договариваться. Скажите, чего вы хотите». При этом не скрывали, что имеют «прямые указания свыше», ссылаясь на Риббентропа, «который в точности знает мысли фюрера»[38]. Осторожность советской стороны, ее нежелание конкретизировать политические пожелания нервировали немцев, тем более что это происходило на фоне англо-франко-советских переговоров и предстоящего приезда в Москву военной делегации союзников. Очевидно, перелом произошел 2 августа, когда Риббентроп пригласил к себе Астахова и прямо сказал ему, что Германия готова договориться «по всем проблемам, имеющим отношение к территориям от Черного до Балтийского моря», что Данциг будет германским, что «за неделю – десять дней» Германия сможет «начисто выбрить Польшу»[39]. Рассчитывая, что Астахов сразу же сообщит об этом в Москву, Риббентроп требовал полной конфиденциальности. Именно эти фразы в отчете Астахова Сталин подчеркнул[40].

3 августа глава германской делегации Шнурре впервые предложил подписать секретный политический протокол. 5 августа он попросил Москву высказаться об ее отношении к этому предложению. 7 августа Молотов отказался. 10 августа немцы фактически «раскрыли карты». Шнурре уведомил Астахова, что возможно начнется война с Польшей и «германское правительство хотело бы знать, какова будет в этом случае позиция советского правительства». При этом он недвусмысленно дал понять, что заключение соглашения с Англией и Францией «будет плохим введением» к советско-германским переговорам[41]. Со слов Шнурре, германское правительство готово сделать все, чтобы не угрожать и не задевать советские интересы, «но хотело бы знать, к чему эти интересы сводятся». Через два дня Берлин получил краткий ответ от Молотова: «Перечень объектов нас интересует. Разговоры о них требуют подготовки и некоторых переходных ступеней… от торгово-кредитного соглашения к другим вопросам. Предпочитаем вести разговоры по этим вопросам в Москве»[42]. Составляя ответ, советское руководство уже знало, каков ранг английских и французских военных переговорщиков и что у британцев вообще отсутствует мандат на принятие решений. С этого времени все эвфемизмы были отброшены, немецко-советские контакты активизировались, обмен мнениями велся предельно откровенно. Ради подрыва московских переговоров с Западом и обещания невмешательства СССР в конфликт с Польшей немцы проявили готовность пойти на уступки.

18 августа Риббентроп прислал проект договора объемом в четыре строки. Когда Шуленбург 19 августа зачитал этот текст Молотову, тот подчеркнул необходимость использовать уже существующие типичные договоры и уточнить содержание протокола. Уже через два часа, согласовав вопрос со Сталиным, Молотов передал советский текст проекта, который и лег в основу договора.

Записи переговоров, составленные советской и немецкой сторонами, не обнаружены, если они вообще существовали. До сих пор не известны черновые варианты и детали обсуждения секретного протокола. Но он фактически соответствовал тому, что Берлин в конце июля называл отсутствием неразрешимых проблем «от Балтийского до Черного моря», и в целом шел навстречу советским пожеланиям.

Как известно, 21 августа Гитлер лично обратился к «господину Сталину» с просьбой принять Риббентропа «во вторник 22 августа, но не позднее среды, 23 августа» для обсуждения и подписания договора о ненападении и «дополнительного протокола». При передаче письма в первой половине дня немецкий посол добавил, что если «советское правительство пожелает еще внести что-нибудь в протокол, то … это будет сделано». Необходимость срочного ответа Шуленбург обосновал весьма красноречиво: «Риббентроп в Берлине сидит как на углях»[43]. Сталин ответил незамедлительно. В его кремлевском кабинете примерно с 14 часов дня до 20 часов вечера находились Молотов, Ворошилов, Микоян и Каганович. Генсек лично отредактировал проект сообщения ТАСС о заключении торгово-кредитного соглашения и намерении заключить договор о ненападении с Германией. В 17 часов Молотов принял Шуленбурга и передал ему ответ Сталина на письмо Гитлера.

В российских архивах сохранился уникальный документ. Это немецкий вариант договора о ненападении. Сталин внес в его русский перевод изменения, которые вошли в окончательную редакцию документа. Вождь поменял немецкое предложение срока действия договора с пяти на десять лет, а также зачеркнул абзац о том, что договор действителен лишь при одновременном подписании особого протокола[44].

Как известно, военные переговоры западных союзников с СССР окончились безрезультатно. Непреодолимым препятствием стал отказ Польши пропускать войска Красной Армии через свою территорию. Как показывают документы Военного министерства Франции, французский военный атташе в Варшаве Мюсс попытался убедить поляков пойти навстречу советским пожеланиям. 18 августа он заявил начальнику польского Главного штаба Стахевичу, что «русские проявляют решимость оказать коалиции эффективную, реальную, прямую помощь; они не хотят быть союзниками второй зоны, ограничиваясь снабжением сражающихся. К тому же, они хотят воевать на стороне Польши независимо от того, каким образом будет начата война. Их предложение о сотрудничестве действительно во всех случаях, если Польша будет в состоянии войны с Германией»[45]. Аргументы Мюсса не подействовали на Стахевича. На следующий день, 19 августа, уже в сопровождении британского военного атташе Суорда француз опять пошел убеждать Стахевича. Тот в очередной раз заявил о невозможности полагаться на Москву, красноречиво добавив: «Мы здесь представляем три порядочные страны, и мы взаимно верим в наши обязательства; с русскими – совершенно другое дело». Вечером Бек принял французского посла Ноэля и подтвердил ему точку зрения Варшавы: «Польское правительство согласно с маршалом (Рыдз-Смиглы - авторы) и поддерживает его позицию, что оно не желает иметь с СССР никакого военного соглашения и …не допустит, чтобы в какой-либо форме обсуждалось использование иностранными войсками части польской территории». Получив известие о полете Риббентропа в Москву, МИД Франции срочно потребовал от Ноэля переубедить Бека. 23 августа в 12 часов 15 минут Бек, наконец, уступил, не преминув вновь продемонстрировать глубокое неприятие к вводу советских войск. Он согласился на следующую формулировку: «Мы достигли уверенности, что в случае совместных действий против германской агрессии сотрудничество между Польшей и СССР, при технических условиях, которые надлежит определить, не исключено»[46]. Французские и британские военные надеялись, что это обтекаемое «согласие» позволит продолжить переговоры в Москве. Однако для Кремля это уже не имело принципиального значения – там определились с выбором.

23 сентября, через месяц после провала переговоров, Ворошилов в беседе с французским военным атташе генералом Паласом, отбросив дипломатический этикет, высказал все, что думает о переговорах в августе: «Вы поставили нас в глупое положение»; «мы хотели искренне договориться с вами»; «мы не могли ждать, пока немцы разобьют польскую армию»; «вы не хотели договариваться и не подавали никаких надежд». Палас по существу ничего не мог возразить, повторяя только, что французы тоже хотели договориться[47].

В условиях нарастания международной напряженности в Европе появилось немало лиц, которые пытались помирить Германию и Великобританию. Как правило, это были политики правых взглядов, бизнесмены, военные, сотрудники спецслужб, журналисты и др. В научной литературе такие попытки называют любительской дипломатией, хотя сам термин заимствован из британских официальных документов.

Нацисты специально использовали такого рода неформальные контакты. Это позволяло поддерживать напряжение, создавать атмосферу неопределенности и таинственности. Гитлер умело культивировал иллюзию альтернативной дипломатии, когда приватные контакты с кем-то из высокопоставленных нацистов будто бы могли достичь результата. К примеру, 17 июля 1939 г. в Лондон на конференцию по китобойному промыслу прилетел экономический советник Геринга по четырехлетнему плану Вольтат. До этого он уже обсуждал с британскими консерваторами возможности «развития отношений». 19 июля Вольтат встретился с Вильсоном, главным советником Чемберлена. Речь шла о создании «необходимых условий для сотрудничества». К большому неудовольствию Чемберлена, проводивший конференцию министр Хадсон (который в конце марта нанес бесплодный визит в Москву) проявил неуместную инициативу. А затем поделился её итогами в общении с прессой. Разразился скандал. Выяснилось, что премьер не поставил в известность о беседах с Вольтатом свой собственный МИД.

Затем Дитрих, шеф пресс-бюро рейха, пригласил в Германию личного друга Чемберлена, медиа-магната лорда Кемсли. 27 июля Гитлер принял Кемсли и в ответ на вопрос, что нужно сделать для «улучшения взаимопонимания», предложил каждой из сторон изложить свои требования на бумаге. Идея понравилась Лондону. Соблюдая строжайшую секретность, Чемберлен, Галифакс и Вильсон подготовили письмо фюреру. Получив послание, Дитрих сначала сделал вид, что плохо понимает по-английски, а затем засомневался в предложении Гитлера зафиксировать пожелания сторон на бумаге. 17 августа Дитрих сообщил разочарованному Кемсли мнение фюрера: «Пока доверие не восстановлено, нет какого-либо объекта для подготовки переговоров»[48].

Наибольшую известность получила деятельность шведского предпринимателя Далеруса, женатого на состоятельной немке и имевшего коммерческие интересы в Германии. Швед пытался организовать контакты между Герингом и руководством Соединенного Королевства. С 6 по 8 августа Далерус встречался с Герингом и обсуждал с ним идею организации конференции для поиска способов мирного урегулирования конфликтных проблем. Как позднее вспоминал сам Далерус, ему показалось, что Геринг отнесся к его предложениям с интересом. После чего шведский бизнесмен стал добиваться позитивной реакции от англичан. Но до вечера 25 августа никакого конкретного ответа из Лондона не поступило. Одна из прозаических причин заключалась в том, что в Великобритании в это время были парламентские каникулы. Галифакс до 19 августа находился в своем поместье в Йоркшире, Чемберлен ловил рыбу в Шотландии и вернулся в Лондон только 21-го, а военный министр Четфилд находился во Франции, в Каннах. Вечером 25 августа Галифакс принял Далеруса, который предложил министру написать письмо Герингу о желании мира. С этим письмом Далерус полетел назад в Берлин и 27 августа его пригласил к себе на аудиенцию фюрер. Гитлер разыграл целый спектакль, пытаясь убедить собеседника, что он все время хотел улучшить отношения с Лондоном, но все впустую. По словам Далеруса, фюрер будто бы попросил его вернуться в Лондон и убедить британское руководство в необходимости соглашения.

Уже на следующий день шведский бизнесмен разговаривал с Чемберленом и Галифаксом. Они передали ему частную записку, в которой излагались минимальные требования Лондона. В принципе она ничем не отличалась от тех предложений, которые британское правительство уже послало Гитлеру через своего посла в Берлине Гендерсона. Вечером 29 августа Гитлер принял британского посла и вручил ему свой ответ. Сразу стало понятно, что соглашение невозможно. Немцам нужна была передача Данцига Германии, и они требовали от польского правительства немедленного подписания соглашения об этом. Гитлер также неприятно удивил англичан, настаивая на необходимости привлечения Советского Союза для обсуждения польских вопросов. Усилия Далеруса ни к чему не привели. Судя по всему, нацистские вожди специально использовали его с целью создать иллюзию о возможности договориться.

Последние дни августа потоки противоречивой информации наполнили почти все европейские столицы. Все ожидали войны и вместе с тем надеялись, что ее удастся предотвратить. Как и ранее, немало желающих хотели помирить Гитлера и его оппонентов. Публично заявляя о непреклонности Польши, Бек уполномочил польских дипломатов установить тайные контакты, чтобы как-то договориться. 27 августа советник польского посольства в Берлине Любомирский и генеральный консул пришли в офис Риббентропа и предложили советнику Клейсту выступить посредником на возможных переговорах. Они заявили, что Беку нужно время, дабы успокоить национальные чувства сограждан, но министр «чувствует, что сможет прийти к приемлемому соглашению с немцами»[49]. Единственное, на чем настаивал Бек, чтобы «встреча» проходила не в Берлине. Он не хотел ассоциировать себя с лидерами других государств, бесславно отказавшимися от национальных интересов, находясь в германской столице. Бек предлагал какой-нибудь городок на границе или, на худой конец, просто железнодорожный вагон. Такая инициатива Варшавы весьма символична, но нацистов она уже не интересовала. Гитлера не устраивали уступки, ему нужна была вся Польша, и он распорядился начать боевые действия ранним утром 1 сентября 1939 г.

Немецкие спецслужбы заранее подготовили провокации на границе, чтобы обвинить поляков в агрессии и получить видимый предлог для «ответных» действий. По сценарию эсэсовцев, который начал осуществляться вечером 31 августа после кодовых слов «Бабушка умерла», поляки будто бы напали на радиостанцию, на таможенный пост и небольшое лесное хозяйство. Затем «поляки» получили отпор, и «вернувшиеся» немецкие полицейские продемонстрировали всему миру результаты «польского варварства». Для убедительности 6 заключенных концлагеря, переодетых в польскую униформу, были расстреляны на таможенном пункте. Туда же подбросили труп немца. Это были первые жертвы Второй мировой войны. Подробности этой провокации стали известны на Нюрнбергском трибунале.

Война началась в 4.45 1 сентября 1939 г. Согласно плану «Вайс» в Померании и Восточной Пруссии была развернута группа армий «Север» (командующий генерал-полковник фон Бок) в составе 3-й и 4-й армий. Её ближайшей задачей являлось занятие «польского коридора» и нанесение ударов восточнее Вислы в направлении на Варшаву. В Силезии и Словакии сосредоточилась группа армий «Юг» (командующий генерал-полковник фон Рунштедт) в составе 8-й, 10-й и 14-й армий немцев и воинских подразделений словаков. Она наступала на Лодзь, Краков и Варшаву, далее на юго-восток Польши.

Немцы выиграли приграничные сражения и прорвали фронт во многих местах. 11 сентября противник охватил с востока Варшаву. К её западным предместьям еще 8 сентября подошла 4-я танковая дивизия вермахта. 15 сентября наступавшие с севера немецкие части захватили Брест, 16 сентября – Белосток. Южная группировка немцев тогда же вышла на линию Самбор – Львов – Владимир-Волынский – Замосць, с юго-запада подошла к Люблину. Основные силы поляков были разгромлены или окружены, руководство страной и армией вынуждено было отступать и утратило связи со многими воинскими подразделениями. Первым Варшаву покинул президент Мосцицкий, затем – члены правительства, в ночь на 7 сентября – главнокомандующий маршал Рыдз-Смиглы. Ставку 6 сентября перенесли сначала в Брест, 10 сентября – во Владимир-Волынский, 13 сентября – в Млынов (близ Дубно), 15 сентября – в Коломыю. Попытка оттянуть оставшиеся войска на юго-восток к границе с Румынией и создать там новый рубеж обороны в расчете, что западные союзники развернут военные действия против Германии, после 17 сентября оказалась невыполнимой. Польские правители запросили Париж о предоставлении убежища, начали переговоры с румынскими властями о разрешении их транзита во Францию.

Новость о нападении Германии на Польшу застала лидеров Великобритании и Франции врасплох. Еще накануне многим казалось, что они проявили твердость, и немцы не решатся на войну. Когда же сведения подтвердились, встал вопрос об объявлении войны Германии. Французы попытались оттянуть решение, объясняя это положениями конституции – сначала должен собраться совет министров, затем парламент, и лишь потом выдвинут ультиматум или объявлена война. В британском правительстве большинство на этот раз не захотело тянуть время, потребовав немедленного предъявления ультиматума нацистам и, в случае отказа, объявления войны. Чемберлен попытался поддержать идею министра иностранных дел Италии графа Чиано. Тот позвонил накануне и предложил объявить перемирие, а потом провести конференцию по пересмотру Версальского договора. Чиано добавил, что французы «за», Гитлеру идея понравилась, и он «обещал подумать». На деле фюрер стремился выиграть время, чтобы успеть добиться решающих успехов в Польше. Члены британского кабинета итальянскую идею не поддержали. Чемберлен был вынужден согласиться на ультиматум, который в 9 часов утра 3 сентября британский посол в Берлине вручил Риббентропу. Не получив ответа, премьер-министр Великобритании под всеобщее одобрение объявил Германии войну. Французы сделали это спустя несколько часов.

После объявления войны, несмотря на настойчивые просьбы поляков о наступлении, французские войска в основном оставались под защитой оборонительных сооружений линии Мажино. Французское командование решилось лишь на локальные наступления ограниченного значения. Наиболее известна операция в районе Саарбрюккена, где в ночь на 7 сентября несколько французских дивизий впервые пересекли границу. Но уже 12 сентября войска получили приказ прекратить продвижение «ввиду быстрого развития событий в Польше». В тот же день первое заседание Высшего военного совета союзников в Абвиле одобрило немедленное прекращение наступательных действий. Так началась знаменитая «странная война» между враждующими сторонами с почти полным отсутствием боевых действий на суше. Эта война окончилась закономерным финалом – вторжением немцев в мае 1940 г. и разгромом Франции.

Германские войска могли самостоятельно оккупировать всю Польшу, но Гитлеру важно было представить её уничтожение как совместную германо-советскую акцию. На Москву постоянно оказывалось давление. В ответ на запрос немцев Молотов 5 сентября сообщил, что советскому правительству в подходящее время «обязательно придется начать конкретные действия», однако «этот момент пока еще не созрел», а «торопливостью можно испортить дело и облегчить сплочение противников»[50]. В тот же день советское правительство отказало Польше в поставках военных материалов, сославшись на угрозу втягивания в войну[51].

В 2 часа ночи 17 сентября Сталин и Молотов приняли посла Шуленбурга и сообщили ему, что Красная армия в 6 часов утра перейдет границу с Польшей. Через час с четвертью польскому послу в Москве Гжибовскому была вручена нота советского правительства. В ней, в частности, говорилось: «Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. Тем самым прекратили свое действие договоры, заключенные между СССР и Польшей. Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, советское правительство не может более нейтрально относиться к этим фактам». В ноте выражалась обеспокоенность положением украинского и белорусского населения в Польше и заявлялось: «Ввиду такой обстановки советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии»[52]. Польский посол отказался принять ноту, ибо «это было бы несовместимо с достоинством польского правительства». В итоге, пока Гжибовский находился в Наркомате иностранных дел, ноту передали в посольство.

Советская группировка войск насчитывала свыше 630 тыс. человек, почти 5 тыс. орудий и минометов, более 4 тыс. танков и 3 тыс. самолетов. Были развернуты управления Белорусского и Украинского фронтов (командующие командарм 2-го ранга Ковалев и командарм 1-го ранга Тимошенко).

Вмешательство СССР оказалось полной неожиданностью для поляков. 17 сентября польское руководство отдало приказ: «С Советами боевых действий не вести, только в случае попытки с их стороны разоружения наших частей. Задача для Варшавы и Модлина, которые должны защищаться от немцев, без изменений. Части, к расположению которых подошли Советы, должны вести с ними переговоры с целью выхода гарнизонов в Румынию или Венгрию».

На белорусском направлении, не встречая серьезного сопротивления, советские войска к исходу 18 сентября заняли Лиду, Слоним, Пружаны. Вильно пришлось брать с боем. 20 сентября были заняты Волковыск, Кобрин, Лунинец. К вечеру части Красной армии подошли к Гродно, где разгорелись бои с польскими военными и ополченцами, продолжавшиеся весь следующий день. В ночь на 22 сентября польские защитники покинули город. В тот же день советские войска приняли от немцев Белосток и Брест, а 23 сентября вошли в Сувалки.

На Западной Украине без сопротивления были заняты Луцк, Ровно, Дубно, Сарны, Ковель, Владимир-Волынский. Овладев Тарнополем, войска 6-й армии двинулись ко Львову, вокруг которого на севере, западе и юге уже стояли немецкие части. К вечеру 20 сентября германские войска получили приказ отойти от Львова. В ночь на 21 сентября советские войска заняли исходные позиции для атаки, назначенной на 14 часов. Но поляки предложили переговоры, и атаку отложили на сутки. В 8 часов утра 22 сентября командир польского гарнизона подписал акт о сдаче города. Южнее советские войска вышли на линию границы с Румынией и Венгрией. В районе Стрыя они вступили в контакт с немцами, которые 22 сентября передали город Красной армии.

20 сентября Гитлер установил «демаркационную линию» отвода германских войск: Ужокский перевал – Хыров – Перемышль – р. Сан – р. Висла – р. Нарев – р. Писса – граница рейха. В беседе с Шуленбургом Молотов заявил, что Москва не может одобрить линию от Перемышля до Ужокского перевала, поскольку теряет украинскую территорию, и настаивает на линии по верховьям р. Сан. В обмен советское правительство было «готово уступить Сувалки и окрестности с железной дорогой, но не Августов». В конце концов, немецкая сторона согласилась с этим предложением. Окончательно границу зафиксировал Договор о дружбе и границе между СССР и Германией, подписанный во время второго визита Риббентропа в Москву 28 сентября.

Советско-германский договор от 23 августа 1939 г. и начавшаяся Вторая мировая война – закономерный результат политики «умиротворения», провал дипломатии Запада. В Лондоне, Париже и Вашингтоне (США многое знали о советско-германских контактах, поскольку один из сотрудников немецкого посольства в Москве придерживался антифашистских взглядов и сотрудничал с американцами) не верили, что нацисты и коммунисты смогут договориться. Почти все расчеты строились на политической аксиоме – непримиримости противоречий между Третьим рейхом и Советами. Именно поэтому подписание договора 23 августа вызвало такой шок в западных столицах. За шоком последовали негодование и даже обида на «вероломство Кремля».

В литературе часто встречается утверждение о двойной игре советского руководства. С одной стороны, переговоры с англичанами и французами, с другой – контакты с немцами. События 1939 г. часто преподносятся таким образом, что Кремль вонзил нож в спину возможных союзников, приняв предложение нацистов о сотрудничестве. В действительности, «нож в спину» долго готовили для Москвы западные партнеры. Приезд военных миссий Франции и Англии и длительные беседы с ними стали своеобразной лакмусовой бумагой для советского руководства. Можно как угодно относиться к искренности намерений англичан и французов, но главное, и это было принципиально для Москвы, – западные союзники не проявили готовности к оказанию военной помощи СССР в случае его войны с Германией. А Гитлер сделал Сталину такое предложение, от которого он не смог отказаться.

С точки зрения высшего советского руководства договор имел объективные преимущества: СССР оставался вне войны на неопределенно долгое время; Запад связывался войной в Польше, а затем, возможно, должен был долго воевать с Германией; его сепаратные переговоры с Германией становились невозможны; СССР расширял сферу своего влияния и имел гарантированную поддержку в этом вопросе со стороны Германии; Гитлер пошел на широкомасштабное торговое и экономическое сотрудничество, Советский Союз получал доступ к немецким военным технологиям; стабилизировалась ситуация на Дальнем Востоке. Япония не могла решиться на какие-либо действия против СССР при наличии договора о ненападении между Германией и Советским Союзом.

Последнее обстоятельство имело ключевое значение. В районе Халхин-Гола уже несколько месяцев шли тяжелые бои, 20 августа началось советско-монгольское наступление на японцев. Расчет на то, что договоренность с Германией повлияет на страну Восходящего солнца, и она не решится на дальнейшую эскалацию, оказался верен. После известия о заключении договора о ненападении в Токио разразился настоящий политический кризис. Японцы нашли поведение ближайшего союзника «оскорбительным», нарушающим секретные положения Антикоминтерновского пакта о необходимости консультироваться друг с другом при проведении подобных переговоров. Японское правительство направило в Берлин официальный протест. По требованию Риббентропа, Вайцзеккер отказался его принять. 28 августа кабинет министров Японии подал в отставку.

Немаловажное значение имели идеологические мотивы. В трактовке большевиков любая большая война провоцировала политический кризис и революционные настроения в капиталистическом мире. Поздно вечером 7 сентября Сталин в присутствии Молотова и Жданова принял руководителей Коминтерна Димитрова и Мануильского. В дневнике Димитров записал следующие разъяснения вождя по поводу договора и нападения Германии на Польшу: «Война идет между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т.д.) за передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было [бы] расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии)»[53]. Иными словами, взаимное ослабление капиталистических стран полезно мировому пролетариату. Сталину было важно объяснить ситуацию сбитым с толку товарищам по коммунистическому движению, причем в категориях марксистско-ленинского мировоззрения.

У Гитлера возникли аналогичные проблемы. За несколько дней до разъяснений Сталина фюрер собрал гауляйтеров и депутатов рейхстага – членов НСДАП и сказал, что договор с Советским Союзом «был неправильно понят многими членами партии». Он подчеркнул, что его отношение к СССР не изменилось. «Это пакт с сатаной, чтобы изжить дьявола», «против Советов все средства хороши, в том числе и такой пакт»[54].

Как видим, разъяснения вождей не сильно различались глубокой взаимной неприязнью и недоверием. Материальные и территориальные выгоды, которые договор принес сторонам, не изжили непримиримые идеологические противоречия. Будущее столкновение нацистов и коммунистов было неизбежно. До нападения фашистской Германии на СССР оставалось немногим более полутора лет.

 

Д.и.н. А.Н. АРТИЗОВ

К.и.н. С.В. КУДРЯШОВ

 


[1] Предыстория и последствия Мюнхенского соглашения отражены в совместном историко-документальном проекте Росархива, МИД России и Российского исторического общества. См.: Мюнхен-38. На пороге катастрофы. М. 2018.

[2] Generalfeldmarschall Keitel. Erinnerung, Briefe, Dokumente des Chefs OKW. Göttingen. 1961. S. 195–196.

[3] Нота Посольства Германии в СССР в НКИД СССР от 16.03.1939 г. (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 7. Д. 62. Л. 10–11).

[4] АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 7. Д. 62. Л. 14–16.

[5] См. телеграмму Временного поверенного в делах СССР в Литве Н.Г. Позднякова в НКИД СССР 22.03.1939 г. (АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 299. Д. 2063. Л. 31–32).

[6] University of Birmingham (BU). Neville Chamberlain papers (NC). 18/1/1091.

[7] The National Archives (Kew). FPC Minutes.  Cab 27/624.

[8] Цит. по: Карлей М. 1939. М. 2005. С. 173–174. См. также: Stedman A. D. Alternatives to Appeasement. Neville Chamberlain and Hitler’s Germany. L., 2015. P. 148–152; Self R. Neville Chamberlain. A biography. N. Y., 2016. P. 258–270.

[9] BU. NC18/1/1093.

[10] Parker R. A. Chamberlain and appeasement: British policy and the coming of the Second World War. L., 1993. P. 222–223.

[11] АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 2. Д. 11. Л. 218–219.

[12] АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1а. П. 25. Д. 4. Л. 27–28.

[13] На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным  (1924 – 1953 гг.). М. 2008. С. 257.

[14] В дневниках Майского имеется следующая лаконичная запись: «Видел разного народу, участвовал в различных совещаниях по вопросам англо-франко-советских переговоров…» (АВП РФ. Ф. 017а. Оп. 1. П. 2. Д. 6. Л. 107–108).

[15] АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 313. Д. 2154. Л. 45.

[16] См. АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 7. Д. 65. Л. 69-71.

[17] АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 31. Д. 166. Л. 247–249, 255–257.

[18] АП РФ. Ф. 3. Оп. 64. Д. 673. Л. 3; АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 294. Д. 2029. Л. 103.

[19] АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 293. Д. 2028. Л. 10–11.

[20] АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1а. П. 26. Д. 1. Л. 1–3.

[21] Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия. 1933. 1941. М. 2009. С. 180–182. См. также: АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 27. Д. 59. Л. 105–110.

[22] АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 27. Д. 59. Л. 123–127.

[23] Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия. 1933. 1941. М. 2009. С. 185.

[24] См. запись беседы Молотова с Сидсом от 08.05.1939 г. (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1а. П. 25. Д. 8. Л. 6–8).

[25] АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1а. П. 26. Д. 18. Л. 119–120.

[26] См. запись беседы Молотова с Сидсом и Пайяром от 27.05.1939 г. (АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1.П. 1. Д. 2. Л. 41–47).

[27] АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1. П. 1. Д. 2. Л. 43.

[28] Телеграмма Молотова полпреду СССР в Великобритании Майскому 10.06.1939 г. (АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 3091. Д. 2079. Л. 186–187).

[29] АВП РФ. Ф. 06. Оп. 1а. П. 26. Д. 16. Л. 54–55.

[30] См. Коммюнике о переговорах между министром иностранных дел Польши Ю. Беком и премьер-министром Великобритании Н. Чемберленом в Лондоне 4–6 апреля 1939 г. (Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы В 2 т. Т. 1. 29 сентября 1938 г. – 31 мая 1939 г. М. 1990. С. 361).

[31] Карлей М. Указ. соч. С. 227-228.

[32] АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 313. Д. 2154. Л. 147.

[33] РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 466. Л. 44–50.

[34] Documents diplomatique franҫais. 2e serie. Paris. Vol. IX. P. 973–979.

[35] Watt D. C. How war came. The immediate origins of the Second World War, 1938-1939. N. Y., 1989. P. 389.

[36] РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 296. Л. 176–186.

[37] АВП РФ. Ф.059. Оп. 1. П. 294. Д. 2036. Л. 151.

[38] См., напр., запись беседы Астахова с Шнурре 26.07.1939 г. (АВП РФ. Ф. 0911. Оп. 4. П. 27. Д. 59. Л. 191–195).

[39] АВП РФ. Ф. 0745. Оп. 14. П. 32. Д. 3. Л. 27–30.

[40] Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия. 1933. 1941. М. 2009. С. 194–197.

[41] АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 294. Д. 2036. Л. 174–175.

[42] Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия. 1933. 1941. М. 2009. С. 202. (См. также: АВП РФ. Ф. 059.Оп. 1. П. 295. Д. 2038. Л. 105).

[43] Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия. 1933. 1941. М. 2009. С. 206–207.

[44] Вестник Архива Президента Российской Федерации. СССР – Германия. 1933. 1941. М. 2009. С. 209–214.

[45] РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 148–166.

[46] РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 148–166.

[47] РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 89–92.

[48] Aster S. 1939. The making of the Second World War. L., 1973. P. 254–255.

[49] Kleist P. Zwischen Hitler und Stalin, 1939-1945, Aufzeichnungen. Bonn. 1950. S. 75–76; Watt D. C. Op. cit. P. 511–512.

[50] АВП РФ. Ф. 0745. Оп. 14. П. 32. Д. 3. Л. 56.

[51] См. запись беседы Молотова с польским послом Гжибовским (АВП РФ. Ф. 011. Оп. 4. П. 24. Д. 5. Л. 29).

[52] АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 313. Д. 2155. Л. 49–51.

[53] РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 195. Д. 1. Ч. VII. Л. 54.

[54] Встреча состоялась 28 августа 1939 г. Цит. по: G. Ueberschär, Die Entwicklung der deutsch-sowjetischen Beziehungen von 1939 bis 1941 und Hitlers Entschluß zum Überfall auf die UdSSR. In: G. R. Ueberschär/L. A. Bezymenskij (Hg.), Der deutsche Angriff auf die Sowjetunion 1941. Die Kontroverse um die Präventivkriegsthese. Darmstadt. 1998. S. 8.